Режиссера считается фильм пепел алмаз познакомить

Что значит вайда - Значения слов

Естественно, эти фильмы не выходят на западный рынок—там это уже есть. В том опросе режиссеров по теме восточноевропейского кино, который нам раздали перед «круглым Считается, что запреты—и того было нельзя , и сего нельзя. Это Ну, а мы смотрели, конечно, тот же «Пепел и алмаз». В Польше скорбят по поводу смерти выдающегося режиссера . Критики считают "Поколение", "Канал", "Пепел и алмаз" началом новой польской школы кинематографа. Тем не менее, именно фильм "Пепел и алмаз" оказался . тут же пригласил меня к себе домой, чтобы познакомиться. Фильмы и театральные постановки польского режиссера Анджея Вайды вошли Точка зрения Анджея из фильма «Пепел и алмаз» была и моей точкой зрения. .. Несправедливо было бы считать их позицию только эстетской. .. В сущности нас не познакомили ни с техникой выстраивания сцены, ни с.

Он все подмечал в человеческих характерах Мы делали "Преступление и наказание" в Берлине. На премьере стояли с Анджеем за кулисами и в какой-то момент подумали, что все зрители ушли - такая тишина висела в зале. Даже дыхания не было слышно.

Почему одним человеческим особям разрешено убивать других? Кто дает право на смерть? Вопросы в Берлине прозвучали чрезвычайно актуально, зрители услышали эхо прошлого. Бахтин утверждал, что сознание героев Достоевского диалогизировано: Театр и построен на диалогах. В кино все предельно сжато, ограничено картинками.

Театр - это Достоевский, а кино - достоевщина. Это природа кино - оно уводит нас к быту. Если посмотрите московский репертуар, увидите, как много их ставят. А к Достоевскому отношение прохладное. Однажды Достоевский дал совет госпоже Оболенской, еще при жизни писателя решившей обработать "Преступление и наказание" для театра. По мнению Достоевского, между романом и театральной постановкой нет ничего общего. Но, замечал дальше Федор Михайлович, если вам так хочется, пишите заново - не воспроизводите роман, а создавайте собственную пьесу.

Инсценировка, по-моему, носит именно такой, автономный характер. У Шекспира в "Гамлете" сказано: Извините за возможную неточность цитаты, воспроизвожу по памяти Когда ставил "Преступление и наказание", работавшая со мной Кристина протестовала против отсутствия некоторых персонажей и мизансцен.

Ей хотелось все показать, но я для постановки выбрал только три диалога Раскольникова с Порфирием, зато они идут полностью. Да, у Достоевского громадные куски прямой речи, но если их сокращать, получится комикс. Надо разрешить героям много говорить. Да, каждый режиссер мечтает поставить сцену, подобную балу у губернатора в "Бесах", - фантастический, лучший театральный кусок в романе!

Но если сделать этот бал, остальное не поместится! Рисуете только героев Федора Михайловича? Это помогает лучше понять, что именно хочу увидеть на сцене. Тем не менее по-прежнему находите силы и время для работы в театре.

Там миллионы зрителей, а тут Когда-то поставил "Гамлета", которого играли в театральном зале на шестьдесят мест. Это одна из лучших моих работ. Ничего страшного, что миллионы не смотрят. В кино и в театре разные отношения. Когда появился кинематограф, а потом еще и телевидение, театру сулили смерть. Между тем никакой трагедии не произошло. Общение живых людей - тех, что на сцене, и тех, что в зале, - ни с чем не сравнить и ничем не заменить.

В этом вся тайна театра. На мой взгляд, он органичнее кино. Я видел на сцене великих актеров, игравших в потрясающих спектаклях. Этих людей давно нет в живых, постановки полвека назад сняты из репертуара, а я до сих пор помню ощущения, пережитые в зрительном зале. А Лоуренс Оливье был живым, он ходил по сцене, и я наблюдал за.

"Человек из железа": Памяти Анджея Вайды

Память об этом умрет вместе со. Так и должно. Из нее исчезает то, что нам не нужно, что мы не хотим помнить. Яркие, прекрасные моменты, например игра великих, остаются в ней навсегда. Были даже слышны голоса, что именно поэтому ему и удавалось в коммунистической Польше делать свои фильмы — потому что он шел на какие-то компромиссы с властями. Но сегодня утром, когда стало известно о том, что Анджей Вайда умер, особенно злобных комментариев в интернете, по крайней мере, было совсем мало.

Многие люди консервативных взглядов написали, что все-таки в этот день поняли, насколько важен для каждого из них был Вайда. Для кого-то один фильм более важен, для кого-то —. Тем не менее, несмотря на свои политические взгляды и убеждения, все-таки Вайда повлиял на жизнь поколений поляков. Я сегодня услышал одного очень правых взглядов эксперта на одной из радиостанций, который сказал, что один из фильмов Анджея Вайды — "Человек из мрамора" — повлиял на выбор его жизненного пути.

Хотя к политическим взглядам Вайды он относится прохладно, тем не менее, считает его великим режиссером и благодарен ему за то, что этот фильм помог ему выбрать свою жизненную дорогу — и сделал из него оппозиционера.

А осознавали ли поляки, наши современники, что живут в одну эпоху с великим сыном польского народа? Я могу судить по. Когда я начал ходить в кино, я смотрел Вайду. С самого детства этот режиссер для меня был самым важным. Наверное, как и для большинства поляков. Но Вайда, конечно, не политик, прежде всего он художник.

Кино и все остальное

Хотя он был задействован и в социальных идеях, и в разных действиях, но он все равно оставался прежде всего художником. А как художник он смотрит на человека не со стороны левых, консервативных, центристских взглядов и так далее, а на человека как такового.

И я очень хорошо понимаю, почему он так стоял за Валенсу. Могут быть разные документы, которые подтверждают, что делал или не делал Валенса. Но Вайда как художник смотрит на человека.

И в фильме "Валенса. Человек из надежды" он показывает, что он мог в какой-то момент просто не выдержать, могли его сломать, но потом, как человек, как борец за свободу, Валенса все-таки выходит из.

И Вайда это очень четко чувствует, понимает, знает.

Кино и все остальное - Анджей Вайда

В принципе, во всех его фильмах его герои — это неоднозначные персонажи. Я хотел бы сказать про отношение к Вайде в Польше.

Пепел. 1 серия (2013) Военный сериал, история @ Русские сериалы

Для меня Вайда — это человек, к которому я как-то очень глубоко лично отношусь. И даже не потому, что мне посчастливилось быть с ним знакомым, встречаться и разговаривать. Он подарил мне книгу в декабре года, с его автографом, где написано: Ведь Вайда был большим другом Общества "Мемориал".

Так сложилась моя биография, что я в детстве и в ранней юности жил в Польше, учился в польской школе. Мы проходили в школе на уроках словесности роман Стефана Жеромского "Пепел". И ровно в это время вышел фильм "Пепел" Вайды. И учитель словесности повел весь наш класс смотреть этот фильм. А после премьеры фильм вызвал что-то вроде травли Вайды.

Потому что кроме других сюжетов в этом фильме, Вайда развенчивал некий героический миф из польской истории и доказывал, что это — миф, что не надо этим мифом гордиться. А миф касался участия польских войск, которые в составе наполеоновских войск занимались подавлением восстания в Испании в году. И вот Вайда показал всю жестокость этой войны, этого подавления.

И его тезис был такой, что нечего гордиться этим эпизодом. И это в м году вызвало в польской печати неприятие со стороны патриотической общественности. Сегодня я прочитал в интернете польские газеты — всюду подчеркивается именно патриотизм Вайды.

И это действительно. Потому что Вайда в моем понимании — это такой патриот, которым патриот и должен быть, то есть он плоть от плоти польского народа, польской культуры. Но зная много фильмов Вайды, встречаясь с ним, понимая, что он есть настоящий патриот, в то же время у меня неразрывно восприятие Вайды — как гражданина мира. Есть нравственный ориентир, по которому нужно выверять, насколько мы соответствуем каким-то общечеловеческим ценностям.

С другой стороны, польская культура и польская история, все, что называют "польской душой", насколько она является частью общемировой культуры. Я не умею сам для себя объяснить, почему у меня такое двойственное и неразрывное восприятие Вайды: Я познакомился с Вайдой в м году, когда "Мемориал" готовил первую в Советском Союзе выставку по Катыни.

Нам к этой выставке нужны были материалы, и значительную их часть мы получили от польских оппозиционных деятелей. Хотя й год — это уже другая эра. И тогда мы задумали, что на этой выставке будет показан фильм про Катынь, который был создан режиссером Марцелем Лозинским, одним из учеников и ближайших сподвижников Вайды.

В марте го года я поехал в Варшаву, и через цепочку знакомств меня вывели на Вайду, который тут же пригласил меня к себе домой, чтобы познакомиться. И вот этот фильм, благодаря помощи Вайды, "Мемориалу" удалось тогда получить, и мы его тогда впервые показывали. А когда Вайдой был сделан фильм "Катынь" в году, то уже в начале года Вайда согласился предоставить нам копию для первых показов в Москве.

Были два показа, которые "Мемориал" готовил совместно с Польским культурным центром. Один показ был в Доме кино, а второй — в Центральном доме литераторов. И тогда Вайда приехал на эти показы, собственно, он и привез копии фильма, которые мы тогда показывали.

Ну, были встречи и до этого в "Мемориале" с Вайдой. И мы всегда очень гордились и были счастливы тем, что Вайда свои отношения с "Мемориалом" называл дружбой. И вот этой дружбой мы очень гордились и гордимся. А удачный ли был опыт Вайды стать гражданином мира, когда в Польше было введено военное положение, он уехал во Францию и снял фильм "Дантон"? Даниил Борисович, как вы оцениваете этот этап в его творчестве? Я видел этот фильм, он мне очень нравился.

Но это очень сложная вещь. С одной стороны, Вайда — это абсолютно польский художник, с польским мышлением, с польскими реакциями, актуальными вопросами, с жертвенностью, каким-то желанием противостоять несправедливости и так далее.

С другой стороны, он — художник мира, как каждый большой режиссер. И Тарковский, и Эйзенштейн, и так далее — это все настолько адекватные российскому типу сознания люди, что являются мировыми режиссерами.

Не случайно Эйзенштейн был признан режиссером всех времен и народов в м году, по-моему, в Брюсселе. То же самое и с Вайдой. Он снимал французский фильм, но все равно ты видел какую-то польскую символичность: Это все равно был польский режиссер.

И как лучший польский режиссер Вайда был режиссером мира. Мне кажется, что он был очень важной совестью польской нации. Это бывает или с художниками, или с учеными. И как Сахаров, Солженицын или академик Лихачев, есть какие-то ученые и художники, которые поднимаются над профессией, миссией, своей работой и так далее. И это уже какие-то люди, с которыми нации важно посоветоваться.

И притом что у Вайды было много противников, поскольку Польша, как и Россия, — бурлящая страна, все равно он, мне кажется, по крайней мере, глядя из Москвы, эту миссию нес.

Наш собкор в Северной столице Татьяна Вольтская спросила у кинорежиссера Юрия Мамина о влиянии Анджея Вайды на советский и российский кинематограф. Анджей Вайда — это для меня лидер польского кино, когда-то очень яркого и служившего во многом маяком для советского кино.

Потому что именно поляки раскрыли сложность, связанную со Второй мировой войной, сложность отношений, сложность того, что мы называем изуродованием судеб и характеров. Такой фильм, как "Пепел и алмаз", предположим, — это, как сегодня называют, культовый фильм. Поэтому его смотрели не только те, кто понимал его достоинства, а просто потому, что это нельзя было не смотреть, не получать от этого какую-то информацию и глубину переживаний. Не говоря о том, что там были очень интересные работы.

Потом у нас по этому типу возник Банионис. Но он был совершенно особенный. Там были знаменитые режиссерские находки, такие как гибель главного героя. И вообще надо сказать, что Вайда открывал очень многое. Я помню его картину много позже, цветную, которая называлась "Все на продажу", про то, как делается кино.

Анджей Лапицкий играл режиссера. Это было исповедальное кино. Рассказывалось про человека, который пытается создать новую реальность, при этом довольно здорово разрушая реальную жизнь, со своими товарищами, во взаимоотношениях с близкими, с женщиной, с сотрудниками и так далее.

Это вообще новая точка зрения. Для нас это было в кино — как приход западного Хемингуэя, ну, того, что мы жадно тогда впитывали в наше советское писательское время, очень ограниченное цензурой, идеологией и примитивизмом. Вот что такое Анджей Вайда. К сожалению, он свою славу пережил. И сегодняшнее польское кино не соответствует тому, что было раньше. И считаю, что ушла эпоха. Может быть, смерть повернет опять к нему внимание — и все начнут его смотреть, и поймут, что он гораздо лучше многих современных, он гораздо больше дает.

Он мыслил независимо и смело. И вообще взаимоотношения с ним — это, вероятно, традиционные отношения к Польше, которая всегда была свободолюбивым государством, со своей спесью, со всеми перегибами в сторону национализма.

Тем не менее, всегда дававшая глоток свободы не только себе, но и тем, кто окружал эту страну, вызывая всеобщее уважение в Европе. Он был как запрещенный джаз. Вот почему его запрещали — свобода мышления и независимость. А какая будет на прощании делегация от России?

Пепел () - сериал - обсуждение - российские сериалы - Кино-Театр.РУ

Есть ли какие-нибудь данные или догадки? Пока информации по этому поводу никакой не. Но в последнее время тяжело сказать, что отношения польско-российские улучшаются, или какие-то есть проблески, какие-то новые инициативы или идеи, совместные проекты. Скорее, этого не происходит.

Так что не думаю, что будет визит на высоком уровне из России. Но, может быть, на уровне посла или кого-то из посольства Российской Федерации в Польше — такое. Хотя, может быть, в Москве решат, что нужно этому событию придать более высокий ранг. Российские молодые режиссеры в этом плане не свободны, в то время как у польской кинопродукции, не очень ровной и не крупной в художественном отношении, есть обнадеживающая ориентация—увидеть все, что происходит рядом, незамыленным взглядом, без всяких жанровых приспособлений, без ставки на звезд и на стилевые штучки-дрючки.

Увидеть и найти для этой реальности ее язык. И ретроспективы, о которых говорил Геннадий Иванович, будут, и показы для студентов тем более, но это же не жизнь кино как таковая. Жизнь кино происходит в зрительном зале. В том-то и. Я хотел бы парочку слов добавить к тому, что сказала Ирина Ивановна.

Так получилось, что за два последние года я был на трех международных фестивалях студенческих фильмов в Польше. И должен сказать, что это кино произвело на меня в огромное впечатление, потому что оно описывает и называет вот эту самую реальность. И это, может быть, как говорит Ира, их и наша единственная надежда. Я считаю необходимым высказаться, потому что лично я, как кинозритель, вырос на восточноевропейском кино и попрощаюсь с ним, очевидно, только, попрощавшись с этой бренной жизнью.

Ничто не отменит того факта, что прошлое есть наиболее важная составляющая настоящего. Что мы при этом имеем в виду? То, что отошло и должно умереть, или некую сумму опыта, который сопровождает нас всю жизнь? Кстати, по поводу вопроса о нашей информированности—репертуар киноклубов, в частности того киноклуба, в котором я 27 лет обретаюсь, уже во второй половине х—первой половине х годов практически весь был построен на восточноевропейских фильмах, в основном, венгерских, в меньшей степени польских, болгарских, румынских и фильмах ГДР.

Поэтому, огромное спасибо восточноевропейскому кинематографу. Для нас это был глоток свежего воздуха. Я уже не говорю о конце х годов и х годах, когда вопрос информированности был связан только с вопросом желания быть информированным, ибо к нашим услугам были замечательные фонды Венгерского Культурного Центра в Москве, Чешского посольства, Польского Культурного Центра.

Было огромное количество фильмов на 35 мм. Пожалуйста, берите, смотрите, показывайте. Но, как совершенно справедливо сказала Ирина Рубанова, фильм живет в зрительном зале. Вот этого вопроса я тоже хотел бы коснуться. Во-первых, петь отходную восточноевропейскому кинематографу можно только в контексте разговора о судьбе кинематографа в XXI веке.

Это связано и с теми изменениями демографическими и общественнымикоторые происходят в старушке-Европе, и с новыми технологиями, и с тем, о чем говорил Ганс-Йоахим Шлегель—с глобализацией, которая имеет еще и такой важный момент: Цивилизация XXI века при всей своей технологической продвинутости становится все более и более инфантильной.

И мне лично непонятно, каким образом она будет развиваться дальше в связи с тем, что к середине XXI века Европа станет континентом пожилых людей.

И как выйдут из этого положения кинематограф и сам зритель, превращающийся на наших глазах в ребенка? Да и зритель ли это? Кинозритель—это тот, кто себя осознает кинозрителем, а не человеком, зашедшим в кинотеатр поразвлечься. И я считаю, что самая большая утрата отечественного кинематографа в е годы—не потеря кинопроизводства и кинопроката все это существуета вот кинозрителя мы потеряли.

Есть посетители Музея Кино, есть зрители провинциальных киноклубов, и всё. Да, кино самое массовое из искусств, и зачастую эту массовость считают критерием качества.

Но, к сожалению, мы приходим к печальному выводу, что искусство аристократично по своей природе, и в условиях торжества демократических ценностей для него все меньше и меньше остается возможностей. Но пока мы с вами живы, мы можем смотреть фильмы и что-то организовывать, и показывать хорошее кино молодым, которые в потенциале являются кинозрителями.

Им просто нужно показывать. Чем мы, киноклубы, и занимаемся. Те фильмы, которые вы почему-то отнесли к разряду архивного кино, для нас являются фактом сегодняшнего момента, мы возим их в провинциальные города—Нижний Новгород и. После этого им хочется смотреть такое кино, для них стирается грань между современным цветным и старым черно-белым кинематографом, кинематографом из больших и из маленьких, экзотических стран. Это факт сегодняшнего дня, и именно в этом есть определенная надежда.

Я поддерживаю предыдущего оратора, сказавшего, что прошлое продолжается в настоящем. Хочу это тезисно подтвердить на примере чешского кино. В году я, наверное, была последней, кто брал интервью у Эвальда Шорма. И я, среди прочего, задала ему вопрос: Это было наше время, это был наш стиль. В этих словах был жуткий трагизм. Он понимал, что не сможет больше снимать— его новый фильм не понравился властям, а сам он был болен раком… Но самое интересное—еще в году Ян Немец которого, между прочим, сравнивали с Аленом Рене сказал: Но мы-то знаем, что она совсем не закончилась и продолжала жить.

Дело всё в том, что, когда это новое поколение чешских кинематографистов вступило на творческий путь, у них была своя цель, свое ощущение сложившейся ситуации и своего положения в этой ситуации. Так, Немец, будучи еще на студенческой скамье, говорил: И еще одна вещь. С одной стороны, они хотели идентифицировать себя, понять, кто они такие, с другой—у той же Веры Хитиловой был девиз: Что и делали такие люди, как Карел Кахиня.

Я очень благодарна устроителям фестиваля, показавшим фильмы Хласко, что было приурочено к его летию. Они как бы и начали новое кино. Кахиня, Вавра, Кадар и Клосс—это всё люди, пришедшие в кино в самом начале х. У них были большие претензии к самим себе, потому что именно они начинали тот кинематограф социалистического реализма, который потом подвергся такой критике. И эти люди пытались свести счеты с самими.

Затем он делал жанровое кино и вырос в большого мастера, но потом встретил Яна Прохазку, человека типа нашего Юрия Трифонова, тоже прошедшего сложный путь—начинал с таких социалистических сказок, кроме того, был партийным деятелем, кандидатом в члены ЦК КПЧ. И после всего этого в своих фильмах они начали анализировать—почему у них, хотевших, как лучше, получилось то, что получилось.

Это был безжалостный анализ прошлого с тем, чтобы понять настоящее. Сделал его молодой режиссер, дебютант, получив за фильм Чешского льва. И надо сказать, этот человек действительно начинает процесс идентификации своего поколения в новых условиях. В этом фильме нет ни одной ложной детали. В какой то степени его можно сравнить с ранними фильмами Формана. Время другое, но посыл тот. Прошлое действительно прошло или нет? И для кого оно прошло, а для кого—нет? Мы говорим о чем-то другом, а не о том, о чем заявлено, и вот.

К сожалению, то, что видели зрители, еще практически не проанализировано, не отрефлексировано. Можно представить огромный список вышедших фильмов. Но что извлекали из этого? Только сейчас начинается огромная работа по их анализу. И поэтому без политики, к сожалению, не обойдешься, потому что те фильмы были во многом политические. Фильмы, где политическое содержание было зашифровано, безусловно, устарели.

Те же, в которых оно не было зашифровано, и мысль развивалась через изображение, где был богатейший, разнообразный язык, именно сейчас их и стоит смотреть—они заглядывали. Кроме того, у нас практически отсутствует понимание тогдашнего контекста, который был очень важен. Есть замечательные клише, которые стали своего рода поговорками, вы все их знаете: Вспоминая эти клише, видишь, до какой степени они не совпадают с тем кинематографом, который тогда появлялся.

Какой там веселый барак соцлагеря, когда огромной силы трагическое искусство дали нам Вайда, Кавалерович, Мунк, Хас и др. А вот сегодня ощущения трагедии.

Есть ощущение безумной усталости. Поэтому необходимо, мне кажется, во всем объеме заново адекватно оценить, что было сделано. Остается только вопрос—что из этого прошлого для нас не прошло? А не прошло то, что есть ожидание возвращения на круги своя какого-то нового давления, против которого еще не выработано ответа.

Когда же мы предложили эту картину на волне перестройки и гласности купить, Элем Климов сказал: Вот, я очень боюсь того, что подобное кино останется для нас эзотерикой, а то, что оно успело отрефлексировать особенно венгры в е годы тупики нашего сознания в связи с тоталитарным социумом, в который попадает человек, увы, нам как бы и не к чему.

Это самое грустное и самое печальное. И еще мне очень жаль, что так и не поставлен вопрос: Мы как-то очень легко покупаемся на провокационные названия всех дискуссий. Я не видел такого фильма, даже самого отвратительного, чтобы не нашелся любитель-киновед, который описал бы его со страстью и пафосом, стирая какое-либо различие между плохим и хорошим кино.

На самом деле профессионала интересует всё кино. И, если он настоящий профессионал, в конце концов, он перестает ощущать различие между художественной ценностью и художественной бесценностью произведения. Это с одной стороны. Во-вторых, кого интересует, смотрят ли это кино сейчас, будут ли его смотреть потом?

Понятно, что народные массы этого никогда смотреть не. Но народные массы в искусстве, вообще говоря, мало кого волнуют.

Волнует следующее—будут ли его показывать в ретроспективах? Будут ли его использовать будущие режиссеры в своих фильмах? Вообще я настроен пессимистично в отношении будущего.

И поэтому каждый раз, когда придется преодолевать некое сопротивление, к этому кинематографу будут обращаться и киноведы, и режиссеры, находя там для себя массу страшно интересных вещей. Для меня самого всегда имело значение то, о чем говорила Галя Компаниченко: Это был великий пример.

Завет жить не по лжи, который пропагандировали Вайда, Кавалерович, чешские режиссеры, был значим, и я навсегда сохранил это ощущение. Это, по-моему, самое важное. Я хочу продолжить мысль, которую высказала Ирина Ивановна Рубанова.

Я верю в то, что новое восточноевропейское кино, как и наше кино, будет существовать, найдет какие-то новые формы. Ирина Ивановна сказала о том, что задачей этого нового кино является необходимость назвать вещи своими именами или записать жизнь. Я с этим согласна. Но дело в том, что наша жизнь, как мы знаем, страшна, жестока, грязна, груба, опасна. И мне хотелось бы сказать вот что: Запомнился тем, что, несмотря на то, что он сделан в жесткой режиссерской манере, и жизнь там показана во всех ее неприглядных деталях, в нем отчетливо звучит мотив веры в человека, любви и сострадания к.

И, мне кажется, важно не просто назвать вещи своими именами, не просто записать жизнь, но сделать такое новое кино, которое не уничижало бы человека, а вселяло бы в него веру, возвышало бы. Если не возражаете, я хотел бы сказать еще несколько слов по существу нашей профессии. Дело в том, что в те самые е, е и даже е годы огромное количество людей занималось и описывало именно восточноевропейский кинематограф.

К сожалению, это кончилось, когда рухнул прокат. Ушли люди, нас осталось сейчас чрезвычайно мало—человек пять, мы, действительно, последние могикане. И то, о чем мы говорили сегодня, позволяет мне надеяться на то, что вдруг кто-нибудь захочет посмотреть на это, как сказала Ирина Ивановна, незамыленными глазами.

Может быть, стоит подумать о том, чтобы поглядеть на молодых людей, чтобы эти молодые люди в свою очередь поглядели на молодой восточноевропейский кинематограф. Конечно, никаких вопросов мы сегодня не решили. Я этого и не ждал.